Последние месяцы новости о медведях, выходящих к людям, в России почти перестали быть новостью. В Саяногорске (Хакасия) детей переводили на дистант, потому что медведи бродили у школ и на пути к ним. На Красной Поляне в Сочи они выходят прямо к туристическим объектам. В Красноярском крае медведь убил двух пожилых женщин, собиравших грибы. В Архангельской области жители деревни были вынуждены уехать на зиму из-за того, что звери заходили в десятки домов. Подобные сообщения приходят из Иркутской области, Бурятии, Тывы, Якутии, Карелии, Мурманской области — список можно продолжать.
Причина во многом понятна: неурожай кедрового ореха и ягод, лесные пожары, вырубки, свалки пищевых отходов. Голодный медведь не уходит в спячку или просыпается раньше и идёт туда, где пахнет едой, — то есть к людям. Это экологическая проблема. Но в первую очередь это проблема безопасности человека.
Под каждой такой новостью неизменно находится голос, который объявляет любую дискуссию о защите людей от медведей «жестокостью» и «варварством». Сторонники этой позиции искренне убеждены, что они защищают природу. Но их аргументация часто сводится к простому «нельзя стрелять», без обсуждения того, что делать матери, которая боится отпускать ребёнка в школу, и старикам, чьи дома превратились в медвежьи угодья.
Стоит выслушать и другую сторону, чтобы понять, где проходит граница между заботой о природе и отрицанием реальности. Юрий Райлко, один из создателей красноярской организации помощи бездомным животным «Догспас», в комментарии по поводу текущей ситуации сформулировал позицию, которая, на первый взгляд, звучит разумно: «Зачем помогать, если можно сразу убить?» — иронизирует он над теми, кто призывает к массовому отстрелу. По его мнению, корень проблемы — в самом человеке: вырубка лесов, добыча полезных ископаемых, пожары уничтожают места обитания и кормовую базу медведя, а свалки пищевых отходов приучают его к близости людей. Райлко предлагает делать ставку на отпугивание, ограждение свалок и контейнерных площадок, а отстрел допускать только тогда, когда зверь уже представляет прямую угрозу человеку.
С этой логикой можно согласиться в главном: причина действительно часто в нас. Но у этой позиции есть слабое место. Когда её упрощают до лозунга «не стрелять», она на практике превращается в безразличие к тем, кто живёт на линии соприкосновения. Матери в Саяногорске, которая не решается отпустить ребёнка в школу, не поможет макроанализ про вырубки. Ей нужно, чтобы путь до школы был безопасен сегодня. И если для этого придётся отстрелить конкретного медведя, который уже вышел к людям и не боится их — это не «жестокость», а необходимая мера. Здравый смысл требует не отрицать это, а честно признать: сохранение конкретного зверя не может быть важнее безопасности конкретного ребёнка.
И здесь особенно ценным становится голос человека, который знает и природу, и культуру народов, веками живших рядом с медведем. Писатель и шаман Карагайв этом споре занимает позицию, которую можно назвать по-настоящему традиционной, а не «зоозащитной» в современном городском смысле.
«У хакасов и тувинцев, у всех кочевников Саяно-Алтая медведь никогда не был "милым зверем" из мультфильма, — говорит Карагай. — Это хозяин тайги, существо, которое уважают и которого боятся. Его не убивают ради забавы, но и не позволяют ему хозяйничать в аале. Если зверь пришёл к людям, заболел или перестал бояться человека, старейшины принимали решение, и это решение было жёстким, потому что ответственность вожака — это не только забота о скоте, но и забота о детях, о женщинах, о стариках. Медведь, который ходит по деревне — это уже не хозяин тайги, а беда, а от беды избавляются, а не уговаривают».
Он напоминает, что в традиционной культуре народов Сибири охота на медведя всегда сопровождалась обрядами уважения к зверю: его не «уничтожали», а принимали как достойного противника, просили прощения, благодарили. Но при этом никто не ждал, пока медведь задерёт ребёнка, чтобы «понять его экологию».
«Современный городской зоозащитник часто смотрит на медведя как на домашнего питомца, которого надо пожалеть, — продолжает Карагай. — А кочевник смотрел на него как на соседа, с которым нужно держать дистанцию. Мы вторглись в его дом, это правда. Но это не значит, что мы должны теперь позволять ему вторгаться в наш. Уважение к природе — это не всепрощение, это умение вовремя сказать "нет" и уметь это "нет" обеспечить. Если мы не можем вернуть медведю тайгу, мы обязаны хотя бы вернуть людям безопасность. Это не жестокость. Это взрослая позиция».
Что делать: не «стрелять или не стрелять», а «думать»
Здравый смысл в этом вопросе не в том, чтобы выбирать между «всё отстреливать» и «ничего не трогать». Нужно разделять уровни проблемы. Стратегически — бороться с причинами: защищать кедровники, закрывать свалки, ограничивать вырубки в ключевых местообитаниях. Тактически — немедленно реагировать на зверей, вышедших к людям: отпугивать, перемещать, а при прямой угрозе — изымать.
Не превращать сочувствие к животным в безразличие к людям, ведь мать, которая боится за ребёнка, и старик, чей дом разорил медведь, имеют право на защиту, и это право не должно становиться заложником красивых лозунгов.
А еще слушать тех, кто знает. Так, мнение Карагая и традиционная культура народов Сибири дают нам то, чего не хватает современному спору: уважение к зверю без иллюзий о нём. Медведь — не игрушка и не жертва. Он хищник, и относиться к нему нужно как к хищнику: с почтением, но и с готовностью защитить своих.
В конечном счёте, настоящая «зоозащита» начинается не с запрета на выстрел, а с честного признания: мы изменили мир так, что медведю стало нечего есть в лесу. Исправлять это нужно в лесу, но пока мы это исправляем, люди не должны жить в страхе. Это и есть здравый смысл, который не хайпует на беде, а думает.